Этот сайт использует "cookies", условия их использования смотрите в Правилах пользования сайтом. Условия обработки данных посетителей сайта и условия их защиты смотрите в Политике конфиденциальности. Если Вы продолжаете пользоваться сайтом, тем самым Вы даете согласие на обработку данных на указанных выше условиях.
Счет на триллионы: сколько российская экономика потеряла из-за санкций
#1
В 2022-2024 годах ущерб российской экономики от санкций составил почти 3 трлн рублей — в среднем по 0, 7% ВВП ежегодно, следует из расчетов экономистов «Третьего Рима» и НИУ ВШЭ. При этом рост экономики уже в 2024-м оказался выше того сценария, который мог бы развиваться за вычетом санкций при прочих равных условиях с 2021 года. Фактический рост ВВП выше прогнозного стал возможен прежде всего из-за всплеска инвестиций в основной капитал, однако вопрос о том, свидетельствует ли этот всплеск о структурной трансформации экономики, остается дискуссионным. Рост ВВП также не говорит об исчерпании эффекта санкций, подчеркивают эксперты
Минусы и плюсы
Совокупные потери российской экономики от санкционных ограничений в 2022-2024 годах составили 2, 9 трлн рублей, или в среднем по 0, 7% ВВП в год. К таким выводам пришли в новом исследовании, опубликованном в научном журнале «Экономическая политика», Руслан Мухаметшин из аналитического центра «Третий Рим» (создан на базе РАНХиГС, научным руководителем является замглавы администрации президента Максим Орешкин) и директор Центра экономического моделирования природных ресурсов и окружающей среды НИУ ВШЭ Дмитрий Скрыпник.
Для количественной оценки потерь российской экономики от введения санкций из-за «спецоперации»* на Украине авторы исследования в своей модели рассматривали поквартальную динамику ВВП и его ключевых показателей, включая валовое накопление основного капитала, расходы на госуправление, экспорт и импорт, а также цену на нефть Brent, количественные индексы санкций США и ЕС и уровень безработицы. На основе модели был построен контрфактический сценарий, который предполагает отсутствие усиления санкций после 2021 года и позволяет оценить, как могла бы сложиться динамика ВВП и его компонентов.
Согласно модельным расчетам авторов, наиболее заметный эффект от санкций был в 2022 году: ВВП по итогам года сократился на 1, 4%, потери от внешних ограничений составили 3, 4%, то есть динамика по итогам года могла бы быть положительной. В 2023 году, когда фактический рост ВВП составил 4, 1%, экономика из-за санкций недополучила 0, 8% ВВП. Однако с середины 2023-го фактическая динамика экономики стала превышать прогнозную, а в 2024 году отклонение фактического ВВП от безсанкционного сценария, по расчетам авторов исследования, стало положительным: рост ВВП на 4, 9% оказался выше контрфактического на 1, 9%.
Инструментарий модели — релевантный, при этом 95%-ные доверительные интервалы, указанные авторами, говорят о существенных масштабах возможной ошибки, отмечает старший научный сотрудник лаборатории международной торговли Института Гайдара Александр Фиранчук. «Исторически для страны, ведущей масштабные боевые действия, особенно если они непосредственно не затрагивают основную территорию, то рост ВВП скорее ожидаем, чем необычен, — резко увеличивается государственный спрос на вооружения и обеспечение армии», — обращает внимание он. Дополнительный положительный эффект в российском случае был связан с ростом цен на основные товары экспорта, прежде всего на нефть, газ и уголь на европейском рынке. «Работа фактически показывает наложение нескольких разнонаправленных эффектов: негативного санкционного шока, положительного бюджетного импульса и благоприятной ценовой конъюнктуры экспорта, а полученное отклонение ВВП отражает их взаимозачет, а не чистый эффект санкций», — объясняет Фиранчук.
Рассматриваемая модель опирается на пять эндогенных и четыре экзогенных переменных, но это лишь часть факторов, влияющих на ВВП, указывает старший научный сотрудник лаборатории структурных исследований ИПЭИ РАНХиГС Владимир Еремкин. «Поэтому она не учитывает такие важные параметры, как рост неопределенности и его влияние на инвестиционное поведение, разрыв глобальных цепочек поставок и его последствия, изменение потребительского поведения и уровня доверия в экономике и т.п», — отмечает он.
Важно понимать, что контрфактический сценарий по определению нельзя наблюдать напрямую — невозможно увидеть, как именно развивалась бы экономика без внешних шоков после 2021 года, говорит один из авторов работы Руслан Мухаметшин. Результат всегда зависит от заложенных предпосылок, а учесть абсолютно все события и изменения невозможно, признает он. «Такие расчеты правильнее воспринимать не как точное измерение до десятых долей процента ВВП, а как ориентир, который позволяет оценить масштаб и направление эффекта», — объясняет экономист.
Почему стали расти выше прогноза?
Как отмечают авторы, одним из факторов ускорения роста ВВП в 2023-2024 годах стал рост инвестиций в основной капитал: валовое накопление основного капитала в 2022-2024 годах шло гораздо выше безсанкционной траектории и выросло на 6, 7%, 11% и 8, 6% соответственно. На инвестактивность влиял спрос со стороны государства и госкомпаний, крупные проекты с госучастием, а также льготное кредитование и субсидирование кредитов. При этом авторы исследования подчеркивают, что прямой вклад бюджета в инвестиции рос незначительно: например, в 2021 году доля бюджетных средств в источниках финансирования инвестиций составляла 18, 3%, а на пике в 2022 году — 20, 5%. Рост инвестиций частного сектора объясняется необходимостью вкладываться в перестройку логистических цепочек и расширение производства после ухода части иностранных производителей.
Высокие темпы роста показателя в течение трех лет подряд «показывают, что расширение инвестиционной активности было обусловлено не краткосрочной реакцией на санкционный шок, а структурной трансформацией экономики», считают экономисты. В то же время в 2025 году инвестиции в основной капитал снизились на 2, 3%, а в I квартале 2026-го упали на 14, 3% (прогноз Минэкономразвития по итогам года — минус 1, 5%).
Помимо инвестиций, выпуск поддерживал рост расходов на государственное управление, который также шел выше прогнозной траектории. В то же время уровень экспорта и импорта в 2022-2024 годах оставался значительно ниже прогнозных значений. В случае с экспортом даже переориентация потоков с ЕС на Китай и Индию не позволила полностью компенсировать физические потери из-за логистических ограничений. «В результате реальный экспорт стабилизировался на более низком уровне, чем в 2021 году», — констатируют авторы исследования. Выпавшие объемы внешних поставок отчасти оказались компенсированы легализацией параллельного импорта и альтернативными цепочками поставок. Тем не менее российская экономика импортировала меньше, чем в безсанкционном сценарии, причем потребность ряда отраслей в импортном оборудовании и комплектующих сохранялась, а их нехватка ограничивала производственные возможности.
Была ли трансформация?
Существует важный статистический нюанс: в валовое накопление основного капитала, по методологии национальных счетов, входят системы вооружений, обращает внимание Фиранчук из Института Гайдара. «То есть производство танков, самолетов и кораблей статистически увеличивает показатель инвестиций.
Поэтому рост инвестиций здесь нельзя автоматически понимать в обычном смысле, то есть как расширение гражданского производственного потенциала. Часть этого роста непосредственно связана с военным производством и государственным заказом. Это не делает расчеты авторов неправильными, но требует осторожнее интерпретировать тезис о структурной трансформации», — считает он.
Несмотря на то что государственный спрос был во многом сосредоточен в секторе ВПК, он не ограничивался только этим периметром и распространялся на промышленные сектора гражданского сектора, обращает внимание один из авторов работы Дмитрий Скрыпник. «Кроме того, масштаб санкций означал, что они будут действовать очень долго, а значит, переключение спроса с импортных товаров на отечественные также будет долгосрочным и устойчивым. Это позволило отечественным производителям загружать имеющиеся мощности и перестраивать свои производственные и инвестиционные планы», — добавляет он.
Всплеск инвестиций был во многом «вынужденной реакцией на санкционный шок, которая при активной государственной поддержке приобрела черты структурного сдвига», считает Владимир Еремкин. Перестройка логистики, создание собственных производств из-за проблем с импортом комплектующих, замещение западных технологий — это защитная реакция, при этом со значимой ролью государства, но не проактивная трансформация, подчеркивает он. Для настоящей структурной трансформации российской экономики — с устойчивым повышением производительности труда и ростом конкурентоспособности за счет внедрения инноваций — требуется гораздо больше времени и «положительные системные изменения, которые трудно реализовать в текущих условиях», констатирует экономист.
Противопоставлять структурную трансформацию государственному спросу и мерам поддержки не стоит, считает Руслан Мухаметшин. «Льготное финансирование, субсидии, государственный спрос и крупные проекты с государственным участием создавали условия для этой перестройки. Поэтому корректнее говорить не «структурная трансформация или господдержка», а о структурной трансформации, которую государственные меры во многом помогали финансировать и ускорять», — уверен он.
Исчерпан ли ущерб?
Основной целью исследования была оценка кратко- и среднесрочных эффектов санкционных ограничений, отмечает Дмитрий Скрыпник. Такие эффекты скорее исчерпаны, считает он — перестроены логистические цепочки, закончены процессы перераспределения активов, налажены международные расчеты и т.д. Долгосрочные же эффекты сильно зависят от вводимых мер экономической политики, усилий по структурной трансформации, промышленной политики и на сегодняшний день до конца не определены, подчеркивает Скрыпник.
Выход ВВП в 2024 году на значения, превышающие оценки в безсанционном сценарии, не значит, что ущерб от санкций исчерпан, уверен Александр Фиранчук. Это лишь означает, что положительное действие прочих факторов оказалось сильнее негативного санкционного эффекта. При этом бюджетный импульс, выразившийся в переходе от профицита бюджета к дефициту, расходовании средств ФНБ и других формах стимулирования, ограничен во времени, а санкции такого естественного ограничения срока не имеют, обращает внимание экономист. Поэтому в долгосрочном плане эффект от санкций остается отрицательным, даже если в 2022-2024 годах он почти полностью перекрывается бюджетным стимулированием и благоприятной конъюнктурой мировых сырьевых рынков, объясняет он.
«Минфин оценивал совокупный бюджетный импульс за 2022–2023 годы примерно в 10% годового ВВП. Это значительная величина. Без такого расширения государственного спроса динамика ВВП была бы существенно слабее и, вероятно, заметно ближе к первоначальным оценкам МВФ и Всемирного банка (прогнозировали снижение ВВП в 2022 году на 3, 4% и 8, 9% соответственно. — Forbes)», — указывает Фиранчук. Правильнее говорить не об исчерпании санкционного эффекта, а о его временной компенсации мощным бюджетным импульсом, традиционным для экономик, ведущих боевые действия, считает он. Кроме того, сам рост ВВП выше контрфактической траектории не означает ни отсутствия санкционных издержек, ни улучшения долгосрочных перспектив экономики, говорит экономист, поскольку ВВП может расти за счет военного и государственного спроса одновременно с ухудшением доступа к технологиям и оборудованию, ростом стоимости импорта и логистики, снижением конкуренции и постепенным технологическим отставанием — часть этих эффектов может проявиться в производительности и потенциальном выпуске с большим лагом по времени. За скобками оценки с помощью ВВП остаются такие факторы, как изменение качества человеческого капитала и утечка мозгов, ухудшение инвестиционного климата и изменение долгосрочных ожиданий бизнеса, добавляет Владимир Еремкин из РАНХиГС.
Санкционный эффект не исчез, просто его отрицательный вклад в ВВП стал меньше положительного вклада наращивания инвестиционной активности и госрасходов, продолжает Еремкин. «Кроме того, за скобками остается структурная трансформация экономики, когда часть отраслей получила дополнительный импульс (например, ВПК), а часть зависимых от импорта отраслей могла снизить свою конкурентоспособность и потерять в качестве продукции», — указывает он. Превышение фактического ВВП над контрфактическим сценарием в 2024 году — это индикатор успешной адаптации в новых условиях, но не как доказательство того, что санкции перестали быть значимым фактором, резюмирует он.Источник
Статья добавлена superbiznes 25.08.2026 13:44
Минусы и плюсы
Совокупные потери российской экономики от санкционных ограничений в 2022-2024 годах составили 2, 9 трлн рублей, или в среднем по 0, 7% ВВП в год. К таким выводам пришли в новом исследовании, опубликованном в научном журнале «Экономическая политика», Руслан Мухаметшин из аналитического центра «Третий Рим» (создан на базе РАНХиГС, научным руководителем является замглавы администрации президента Максим Орешкин) и директор Центра экономического моделирования природных ресурсов и окружающей среды НИУ ВШЭ Дмитрий Скрыпник.
Для количественной оценки потерь российской экономики от введения санкций из-за «спецоперации»* на Украине авторы исследования в своей модели рассматривали поквартальную динамику ВВП и его ключевых показателей, включая валовое накопление основного капитала, расходы на госуправление, экспорт и импорт, а также цену на нефть Brent, количественные индексы санкций США и ЕС и уровень безработицы. На основе модели был построен контрфактический сценарий, который предполагает отсутствие усиления санкций после 2021 года и позволяет оценить, как могла бы сложиться динамика ВВП и его компонентов.
Согласно модельным расчетам авторов, наиболее заметный эффект от санкций был в 2022 году: ВВП по итогам года сократился на 1, 4%, потери от внешних ограничений составили 3, 4%, то есть динамика по итогам года могла бы быть положительной. В 2023 году, когда фактический рост ВВП составил 4, 1%, экономика из-за санкций недополучила 0, 8% ВВП. Однако с середины 2023-го фактическая динамика экономики стала превышать прогнозную, а в 2024 году отклонение фактического ВВП от безсанкционного сценария, по расчетам авторов исследования, стало положительным: рост ВВП на 4, 9% оказался выше контрфактического на 1, 9%.
Инструментарий модели — релевантный, при этом 95%-ные доверительные интервалы, указанные авторами, говорят о существенных масштабах возможной ошибки, отмечает старший научный сотрудник лаборатории международной торговли Института Гайдара Александр Фиранчук. «Исторически для страны, ведущей масштабные боевые действия, особенно если они непосредственно не затрагивают основную территорию, то рост ВВП скорее ожидаем, чем необычен, — резко увеличивается государственный спрос на вооружения и обеспечение армии», — обращает внимание он. Дополнительный положительный эффект в российском случае был связан с ростом цен на основные товары экспорта, прежде всего на нефть, газ и уголь на европейском рынке. «Работа фактически показывает наложение нескольких разнонаправленных эффектов: негативного санкционного шока, положительного бюджетного импульса и благоприятной ценовой конъюнктуры экспорта, а полученное отклонение ВВП отражает их взаимозачет, а не чистый эффект санкций», — объясняет Фиранчук.
Рассматриваемая модель опирается на пять эндогенных и четыре экзогенных переменных, но это лишь часть факторов, влияющих на ВВП, указывает старший научный сотрудник лаборатории структурных исследований ИПЭИ РАНХиГС Владимир Еремкин. «Поэтому она не учитывает такие важные параметры, как рост неопределенности и его влияние на инвестиционное поведение, разрыв глобальных цепочек поставок и его последствия, изменение потребительского поведения и уровня доверия в экономике и т.п», — отмечает он.
Важно понимать, что контрфактический сценарий по определению нельзя наблюдать напрямую — невозможно увидеть, как именно развивалась бы экономика без внешних шоков после 2021 года, говорит один из авторов работы Руслан Мухаметшин. Результат всегда зависит от заложенных предпосылок, а учесть абсолютно все события и изменения невозможно, признает он. «Такие расчеты правильнее воспринимать не как точное измерение до десятых долей процента ВВП, а как ориентир, который позволяет оценить масштаб и направление эффекта», — объясняет экономист.
Почему стали расти выше прогноза?
Как отмечают авторы, одним из факторов ускорения роста ВВП в 2023-2024 годах стал рост инвестиций в основной капитал: валовое накопление основного капитала в 2022-2024 годах шло гораздо выше безсанкционной траектории и выросло на 6, 7%, 11% и 8, 6% соответственно. На инвестактивность влиял спрос со стороны государства и госкомпаний, крупные проекты с госучастием, а также льготное кредитование и субсидирование кредитов. При этом авторы исследования подчеркивают, что прямой вклад бюджета в инвестиции рос незначительно: например, в 2021 году доля бюджетных средств в источниках финансирования инвестиций составляла 18, 3%, а на пике в 2022 году — 20, 5%. Рост инвестиций частного сектора объясняется необходимостью вкладываться в перестройку логистических цепочек и расширение производства после ухода части иностранных производителей.
Высокие темпы роста показателя в течение трех лет подряд «показывают, что расширение инвестиционной активности было обусловлено не краткосрочной реакцией на санкционный шок, а структурной трансформацией экономики», считают экономисты. В то же время в 2025 году инвестиции в основной капитал снизились на 2, 3%, а в I квартале 2026-го упали на 14, 3% (прогноз Минэкономразвития по итогам года — минус 1, 5%).
Помимо инвестиций, выпуск поддерживал рост расходов на государственное управление, который также шел выше прогнозной траектории. В то же время уровень экспорта и импорта в 2022-2024 годах оставался значительно ниже прогнозных значений. В случае с экспортом даже переориентация потоков с ЕС на Китай и Индию не позволила полностью компенсировать физические потери из-за логистических ограничений. «В результате реальный экспорт стабилизировался на более низком уровне, чем в 2021 году», — констатируют авторы исследования. Выпавшие объемы внешних поставок отчасти оказались компенсированы легализацией параллельного импорта и альтернативными цепочками поставок. Тем не менее российская экономика импортировала меньше, чем в безсанкционном сценарии, причем потребность ряда отраслей в импортном оборудовании и комплектующих сохранялась, а их нехватка ограничивала производственные возможности.
Была ли трансформация?
Существует важный статистический нюанс: в валовое накопление основного капитала, по методологии национальных счетов, входят системы вооружений, обращает внимание Фиранчук из Института Гайдара. «То есть производство танков, самолетов и кораблей статистически увеличивает показатель инвестиций.
Поэтому рост инвестиций здесь нельзя автоматически понимать в обычном смысле, то есть как расширение гражданского производственного потенциала. Часть этого роста непосредственно связана с военным производством и государственным заказом. Это не делает расчеты авторов неправильными, но требует осторожнее интерпретировать тезис о структурной трансформации», — считает он.
Несмотря на то что государственный спрос был во многом сосредоточен в секторе ВПК, он не ограничивался только этим периметром и распространялся на промышленные сектора гражданского сектора, обращает внимание один из авторов работы Дмитрий Скрыпник. «Кроме того, масштаб санкций означал, что они будут действовать очень долго, а значит, переключение спроса с импортных товаров на отечественные также будет долгосрочным и устойчивым. Это позволило отечественным производителям загружать имеющиеся мощности и перестраивать свои производственные и инвестиционные планы», — добавляет он.
Всплеск инвестиций был во многом «вынужденной реакцией на санкционный шок, которая при активной государственной поддержке приобрела черты структурного сдвига», считает Владимир Еремкин. Перестройка логистики, создание собственных производств из-за проблем с импортом комплектующих, замещение западных технологий — это защитная реакция, при этом со значимой ролью государства, но не проактивная трансформация, подчеркивает он. Для настоящей структурной трансформации российской экономики — с устойчивым повышением производительности труда и ростом конкурентоспособности за счет внедрения инноваций — требуется гораздо больше времени и «положительные системные изменения, которые трудно реализовать в текущих условиях», констатирует экономист.
Противопоставлять структурную трансформацию государственному спросу и мерам поддержки не стоит, считает Руслан Мухаметшин. «Льготное финансирование, субсидии, государственный спрос и крупные проекты с государственным участием создавали условия для этой перестройки. Поэтому корректнее говорить не «структурная трансформация или господдержка», а о структурной трансформации, которую государственные меры во многом помогали финансировать и ускорять», — уверен он.
Исчерпан ли ущерб?
Основной целью исследования была оценка кратко- и среднесрочных эффектов санкционных ограничений, отмечает Дмитрий Скрыпник. Такие эффекты скорее исчерпаны, считает он — перестроены логистические цепочки, закончены процессы перераспределения активов, налажены международные расчеты и т.д. Долгосрочные же эффекты сильно зависят от вводимых мер экономической политики, усилий по структурной трансформации, промышленной политики и на сегодняшний день до конца не определены, подчеркивает Скрыпник.
Выход ВВП в 2024 году на значения, превышающие оценки в безсанционном сценарии, не значит, что ущерб от санкций исчерпан, уверен Александр Фиранчук. Это лишь означает, что положительное действие прочих факторов оказалось сильнее негативного санкционного эффекта. При этом бюджетный импульс, выразившийся в переходе от профицита бюджета к дефициту, расходовании средств ФНБ и других формах стимулирования, ограничен во времени, а санкции такого естественного ограничения срока не имеют, обращает внимание экономист. Поэтому в долгосрочном плане эффект от санкций остается отрицательным, даже если в 2022-2024 годах он почти полностью перекрывается бюджетным стимулированием и благоприятной конъюнктурой мировых сырьевых рынков, объясняет он.
«Минфин оценивал совокупный бюджетный импульс за 2022–2023 годы примерно в 10% годового ВВП. Это значительная величина. Без такого расширения государственного спроса динамика ВВП была бы существенно слабее и, вероятно, заметно ближе к первоначальным оценкам МВФ и Всемирного банка (прогнозировали снижение ВВП в 2022 году на 3, 4% и 8, 9% соответственно. — Forbes)», — указывает Фиранчук. Правильнее говорить не об исчерпании санкционного эффекта, а о его временной компенсации мощным бюджетным импульсом, традиционным для экономик, ведущих боевые действия, считает он. Кроме того, сам рост ВВП выше контрфактической траектории не означает ни отсутствия санкционных издержек, ни улучшения долгосрочных перспектив экономики, говорит экономист, поскольку ВВП может расти за счет военного и государственного спроса одновременно с ухудшением доступа к технологиям и оборудованию, ростом стоимости импорта и логистики, снижением конкуренции и постепенным технологическим отставанием — часть этих эффектов может проявиться в производительности и потенциальном выпуске с большим лагом по времени. За скобками оценки с помощью ВВП остаются такие факторы, как изменение качества человеческого капитала и утечка мозгов, ухудшение инвестиционного климата и изменение долгосрочных ожиданий бизнеса, добавляет Владимир Еремкин из РАНХиГС.
Санкционный эффект не исчез, просто его отрицательный вклад в ВВП стал меньше положительного вклада наращивания инвестиционной активности и госрасходов, продолжает Еремкин. «Кроме того, за скобками остается структурная трансформация экономики, когда часть отраслей получила дополнительный импульс (например, ВПК), а часть зависимых от импорта отраслей могла снизить свою конкурентоспособность и потерять в качестве продукции», — указывает он. Превышение фактического ВВП над контрфактическим сценарием в 2024 году — это индикатор успешной адаптации в новых условиях, но не как доказательство того, что санкции перестали быть значимым фактором, резюмирует он.Источник Статья добавлена superbiznes
25.08.2026 13:44